Модели развития. Европейская или евразийская?

Как известно, Европейский Союз – это объединение стран на основе единых правил, где решения принимаются на консенсусной основе. В нем заложены вдохновляющие образы демократии и равенства, к чему Европа долго шла сквозь инквизиции, войны, революции. Это союз, в котором сочетаются национальные и наднациональные институты, где сложилась  общность целей и ценностей.

Евразийский экономический союз объединяет страны с близкими экономическими и политическими системами, вышедшими из одного гипер-политического и экономического союза. ЕАЭС позволяет координировать политики, хотя, по большей части, региональные паттерны не изменились. Россия, в силу структурной несопоставимости ее экономики и экономики других государств региона, по-прежнему выступает как большой фактор, абсорбирующий перепады и дисбалансы внутри большого евразийского пространства.

В условиях геополитической поляризации каждое из этих объединений находится в состоянии информационного давления и искажения.

В нашем постсоветском сознании европейский путь был идеализирован. И Запад рассчитывал прийти на смену несостоявшейся социалистической доктрине и сформировать рыночное поле, где состоится выравнивание уровней жизни, как это произошло, например, при объединении Восточной и Западной Германии.

Европейские же, западные, в целом, зарубежные взгляды на евразийскую модель развития недооценивают как географические особенности региона, включая территориальную, ресурсную, так и то, что здесь другое качество человеческого капитала. Не учитывается ментальный фактор.

До настоящего времени у большинства европейцев  бытует мнение, что Казахстан — это большая региональная пустошь, заброшенная и человеко-дефицитная, которая нуждается быть наполненной. Периодически возникают идеи о переселении избыточного европейского населения в малонаселенный центрально-азиатский регион. Совсем недавно можно было прочитать, что страны ЕС упоминают Казахстан и Узбекистан, наряду с некоторыми африканскими странами, куда избыточное население из Европы может быть переселено.

Между тем, с начала двухтысячных годов европейская модель «мультикультурности» и либерализма стала претерпевать кризис из-за того, что система совершенно не приспособлена к тому, чтобы абсорбировать между собой людей с разными культурами и ценностями.

Вопрос не в том, что кто-то плохой, а кто-то хороший. Мигрирующее население всегда теряет свой базовый статус и маргинализуется. Такой когорте людей часто приходится приспосабливаться и выживать, они становятся уязвимыми. Поскольку европейские страны по большей части аутентичные, не сформировавшиеся в результате миграции, их устойчивость связана с сохранением своей истории, культуры, религии и ее трансгенерационной трансляции. Пока мигранты составляли 10-15% населения, аутентичное население могло этот объем абсорбировать. Хотя кризисы этнических меньшинств случались, взять хотя бы Францию и восстание «старших братьев» в 2005 году. Сегодня практически вся Европа столкнулась с беспрецедентными вызовами миграционно-демографического и постсекуляристского  порядка.

В  Центральной Евразии ситуация усложняется тем, что население преодолевает мультитранзитное состояние. Сложилась смешанная поколенческая ситуация, когда часть населения сформирована по стандартам социалистического государства и  имеет приобретенное рыночное сознание. Данное транзитное поколение продолжает претерпевать большие изменения, заставляющие их вновь и вновь пересматривать свои поведенческие паттерны. Оно несет одновременно несколько ценностных пакетов — от идеологического тоталитарного государства до современного рыночного, гибридного, гиперцифрового с искусственным интеллектом.

Работая в условиях посткоммунистической и квазирыночной эклектики, бывшие национальные окраины единого советского государства должны были определиться со своим отношением к истории и к тому, как возродить и включить свою историю в современный контекст. Без этого невозможно было говорить о состоятельности государственного суверенитета.

Но это осложнялось  тем, что в постсоветских реалиях методология постколониального дискурса не всегда приложима. Теория от французского социолога-постмодерниста Ж.Бодрийяра, который «современную эпоху  называет эрой гиперреальности, где надстройка определяет базис, труд не производит, а социализирует, представительные органы власти никого не представляют, современную эпоху характеризует чувство утраты реальности»,  не приемлема.

Определяясь со своим менталитетом и распорядком истории, странам в евразийском поле необходимо было развивать экономику, строить политические и партийные системы, формировать конституционный порядок. Простое копирование западных моделей не страховало от потрясений, а зачастую формировало поле для противоречий. Институты лишь камуфлировали ренессанс авторитарных режимов.

Поэтому было очень важно, чтобы институциональный каркас и политическая ментальность были адаптированы друг к другу, но для этого странам Евразии необходимо было пройти определенный путь политической эволюции и экономического развития.

Конституционные изменения в Казахстане являются проявлением такой взаимообращенной эволюции институций и политического сознания. Весь массив институтов, норм и практик, с одной стороны, модернизируется, с другой — все больше несет национальную символико-семантическую нагрузку. Идет важный этап национальной социализации, имевшей до этого отложенный характер.

Глубокая политическая модернизация позволяет местному автохтонному населению находить свой успех и прогресс внутри страны и не искать возможностей покинуть ее навсегда в поисках счастья в другой стране. В этом главная идея интеллектуального прочтения логики развития Казахстана и, наверное, всего региона Евразии. Об уезжающих из страны говорим,  как о диаспоре, с которой постоянно на связи и которую нельзя назвать утраченной навсегда. Диаспора не теряет связи с родиной и готова в любой момент вернуться к себе, либо продолжает трудиться на страну, находясь во вне ее.

Логику и институты Евросоюза невозможно переложить на большую территорию Евразии. Евразия институционально слабее Евросоюза, и ЕАЭС как раз был нацелен на наращивание этой искомой институциональной мощи, пусть где-то и путем копирования. Но этот подход ради прогресса был оправдан. ЕС остается символом прогресса и устойчивости, хотя и внутри него возникают проблемы,  особенно после нескольких волн расширения.

Что касается переселения или перераспределения избыточного населения в демографически дефицитные страны, возникает проблема, с которой уже столкнулся ЕС. Это проблема аутентичности и привлекательности. Евросоюз стремился сделать либерализм универсальным, не учитывая эту миграционную проблему. Миграция способна трансформировать идентичность. С этим возникают проблемы даже у США, фактически являющейся страной мигрантов.

Если  подходить к миграции как механической, а не ценностной проблеме, это создаст новый очаг конфликтов, который в конечном счете вернется обратно, туда, где у него корни. Европа вышлет мигрантов в депортационные лагеря где-нибудь в Центральной Евразии, а в будущем увидит, как они возвращаются еще в большем количестве.

На данном этапе мы сталкиваемся с проблемой когнитивного диссонанса между европейской и евразийской моделью развития. Одна из них привлекательна, но очень сложна для достижения, учитывая географическую, историческую и ценностную дистанции. Другая  критикуется и не очень-то нас удовлетворяет, но она как будто  работает.

В конечном счете цели региональной интеграции мало чем отличаются в ЕС и Евразийском союзе. Нельзя сводить ЕАЭС к объединению автократов, стремящихся законсервировать режимы или закрыться от внешнего мира. Максима для ЕС идентична и для ЕАЭС: «Эффективное стремление к глубокой экономической интеграции, чтобы привести к эффекту, обеспечив большее экономическое пространство для диверсификации. Расширение общего экономического пространства при сохранении высокого уровня диверсификации производства и специализации обеспечивает высокую устойчивость к потрясениям (устраняет барьеры, облегчая транзит), а институциональная основа трансфертов помогает смягчить последствия более масштабных или глубоких потрясений» (Rilka Dragneva, Christopher A. Hartwell. The Crisis of the Multilateral Order in Eurasia: Authoritarian Regionalism and Its Limits // Politics and Governance, 2022).

Одновременно нельзя забывать об поколенческих изменениях. Этот фактор через образование, социальные сети, коммуникации все больше ориентируется на универсализацию, чтобы мир был  многообразным, но были единые правила и многообразие  было имплементировано.

Дистанция между ЕС и Евразией она не только в географии, но и в технологиях и ментальности. Невозможно одно заменить другим, даже более прогрессивным. Национальные общества Евразии должны пройти свой путь модернизации.

С учетом этого, нынешние выборы в Казахстане будут ощущать давление  ментальной дихотомии – европейской и евразийской. Оно отчасти уже происходит в отдельных странах, где этот когнитивный конфликт выливается в политические и силовые столкновения. В Центральной Евразии более инертная среда и противоречия не доходят до такой степени интенсивности, но отдельные проявления все  же есть.

В Казахстане сегодня важно консолидировать общество. Нельзя допустить политической поляризации и конфликтов.

Идет процесс национального возрождения и включения своего национального компонента в региональное и мировое развитие. Это большой вопрос национальной идентичности и власть это держит в рамках «управляемой модернизации». Происходят партийные трансформации, появляются новые институты, как «Халық кеңесі».

Предстоящие выборы должны стать новым шагом в имплементации такой модернизационной модели, в которой учитываются как передовые европейские институциональные подходы, так и наш аутентичный региональный контекст. Глубинное понимание логики предстоящих выборов поможет осознать важность происходящего, не опускаясь до разбора личностей и меняющихся медийных картинок. В реформах сегодня нет места ортодоксии. Гибридные подходы лучше подходят и могут привести к результату, которого мы хотим достичь.

Д.Калетаев, доктор политических наук