Опубликовано: 1900

Мой жан жолдас, мое третье плечо

Мой жан жолдас, мое третье плечо

В Алматы прошел фестиваль-конкурс, посвященный памяти Ануара МОЛДАБЕКОВА. В Театре имени М. Ауэзова визитной карточкой актера стал замечательно сыгранный им образ интригана и сплетника Жантыка из “Козы Корпеш – Баян сулу”, а в кино – певца Шеге в кинобестселлере “Кыз Жибек”. И здесь и там его партнером был его “жан жолдас” (задушевный, закадычный друг) Асанали АШИМОВ.

Пока смерть одного из них не разлучила их, эти двое и в радости, и в беде (их обоих однажды едва не выгнали из театра) были вместе.

Бузотеры

– В последние годы он мне часто снится, – рассказывает Асанали-ага. – Мы с Ануаром вместе росли как актеры. Одновременно пришли в театр – он из Карагандинского областного, я – с киностудии. За нами закрепилась слава бузотеров и хулиганов: от наших с Ануаром проделок плакал весь театр, а выгнать не могли, хотя и были такие попытки неоднократно, – мы играли ведущие роли, и зритель, особенно женщины и особенно молодые, шел на нас с Ануаром.

И главный режиссер театра Азербайжан Мамбетов (я его называл маленьким большим человеком), думая прежде всего о своих спектаклях, изо всех сил выгораживал нас на партсобраниях.

Был момент, когда в театр зритель ходил только для того, чтобы увидеть наш с Ануаром дуэт. Играем мы, к примеру, в “Козы Корпеш – Баян сулу” – пыль стоит до потолка, столько безудержной фантазии, экспромта, заразительной энергетики! Особенно мы “распоясывались”, как говорили наши недруги, на гастролях в районных центрах. Едва затевался бой между персонажами “Козы Корпеш – Баян сулу”, как ребятишки выскакивали на сцену, пытались нас разнять, воровали наши бутафорские пики.

Однажды наш театр, находясь на гастролях в Чимкенте, выехал с “Козы Корпеш” в один из сельских клубов.

В зале всего сто мест, а билетов, как водится, продали раз в десять больше. И мы решили играть на улице.

Декорации установили прямо у стен клуба, машины, на которых привезли хлеборобов, выстроили вокруг сцены полукругом

В тот день мы, не выходя из образа, импровизировали как могли. В одной из сцен я, Кодар, в богатырских доспехах, с пикой в руках ищу интригана и сплетника Жантыка (Ануар Молдабеков), вечно сеющего вражду между моим героем и Корпешем. Его нигде нет.

Не оставалось ничего другого, как кричать громовым голосом: “Жантык, где ты? Выходи!”.

И тут приоткрывается дверца одной из машин, оттуда высовывается Жантык-Ануар. “Ау, Кодар-мырза, вы меня ищете? Я здесь”, – отвечает он так, словно герою, жившему в XII веке, положено сидеть в машине, и опять закрывается в кабине. Дальше – хлеще, в одной из сцен он появился верхом на добытом где-то ишаке. А тут еще Карабай – Идрис Ногайбаев, решив подыграть ситуации, по-пластунски пробирается под одной из машин

Я в пылу всеобщего веселья поймал громадного жука и стал пугать им главную героиню – красавицу Баян. Та визжит, зритель хохочет!

В общем, хлеборобам страшно понравилась наша игра. Да я и сам признаю: это был один из лучших спектак­лей в моей жизни. Асанали АШИМОВ: О культуре и халтуре

Сейчас, вспоминая эти веселые моменты, готов плакать от тоски по ушедшему другу. Какими же мы были заводными! Не боялись казаться смешными. Своей пластикой, темпераментом, молодым озорством мы с Ануаром взорвали академическую сцену Ауэзовского театра и совершили свой маленький переворот.

Без отца

– Мы с Ануаром в один год пришли в театр, вместе росли как актеры, помогая друг другу оттачивать сценическое мастерство, вместе бывали в компаниях – дневных и ночных. У нас и судьбы чем-то схожи. Отца своего Ануар не знал, родная мать его оставила, рос у дяди.

Его тоже выгнали из консерватории за съемки в кино, и он окончил позже двухгодичную школу-студию при театре.

Потом уехал в Караганду, переиграл в областном театре всех героев-любовников и в 1964-м вернулся в Алма-Ату.

Ануар на год моложе, а потому до конца жизни почтительно называл меня Асеке. Нас многие пытались рассорить. “Зачем ты работаешь под него? Ты не хуже Ашимова”, – нашептывали ему театральные интриганы, и он, бывало, поддавался. Но мне, как старшему, хватало ума сказать в такие минуты примиряющие слова: “С чего нам ссориться? Ты играешь Яго, я – Отелло, ты – Жантыка, я – Кодара, ты – Танирбергена, я – Еламана… Что нам с тобой делить? Но если ты пойдешь на поводу у злопыхателей, мы оба умрем как актеры, нас съедят поодиночке. Я без тебя никто, и ты без меня тоже”.

Азербайжан Мамбетов, бывало, шутя, говорил: “Вашей дружбе придет конец, когда я дам вам одну роль”.

К счастью, нам с Ануаром не пришлось делить в театре одного героя. А то кто его знает, как повернулись бы события. Таких случаев, когда друзья разбегались в разные стороны, в театре было немало.

…Как-то нас с Ануаром решили угостить домашними яствами приехавшие с каникул девушки из школы-студии при театре. Пришли с полными сумками снеди, мы закрылись в отдельном кабинетике, который мне выделили, как члену месткома, и стали пировать. Вели себя, казалось, ниже травы, тише воды, но все-таки расшалились.

Одна из девушек вскочила на спинку дряхлого кожаного дивана и… тот развалился. Девушка упала, ударилась головой о стену, потеряла сознание.

Хочешь не хочешь, пришлось вызвать “скорую”. Давно точивший на нас зуб завтруппой, естественно, тут как тут. Потирая руки, он быстренько собрал комиссию и чуть ли не с лупой в руках начал искать “следы преступления”. Расстроенный, что ничего, кроме обломков дивана, не нашел, перед начальством он все представил так, будто мы с Ануаром намеренно покушались на жизнь девушки. В общем, подсудное дело.

В кабинете главного режиссера, куда нас вызвали, уже сидели наши “богини” – Хадиша Букеева, Шолпан Жандарбекова и Бикен Римова во главе с парторгом театра Сабирой Майкановой.

– А что, нам уже и дружить нельзя со своими будущими коллегами? – сказал я вызывающе на требование объяснить, как это мы с Молдабековым оказались в одной комнате с молоденькими студентками. А дальше и вовсе пошел ва-банк, поскольку терять было нечего. В общем, от страха во мне проснулся тигр.

– Мы о ваших “подвигах” наслышаны, – намекнул я вершительницам наших с Ануаром судеб на грехи их молодости. – В нашем возрасте вы и не то, оказывается, делали.

Мамбетов, чувствуя, что пахнет жареным (да и некстати было раздувать скандал – я только сыграл главную роль в спектакле “На чужбине”, на носу была сдача “Дон Жуана”, где я опять же в главной роли), поторопился заявить, что разборки подождут, а сейчас всем пора на репетицию.

Последующие десять дней я яростно репетировал. И вот день премьеры – спектакль прошел на ура. Представители ЦК и Министерства культуры, пожимая руку Мамбетову, в один голос заявили о моей работе: появился актер, чья игра должна поднять театр на новый уровень.

На партбюро нас тем не менее вызвали. Первым зашел я. “Богини” были уже готовы к растерзанию блудных актеров, зато Мамбетов, прикрывшись газетой, хихикал, его наши с Ануаром выходки веселили.

– Чем ты в дальнейшем оправдаешь свой проступок? – словно подсказывая мне ответ, спросил он.

– Ударным трудом! – выпалил я.

Азербайжан, явно не слушая возмущенный шепот женщин, громко захохотал.

– Иди, иди! – махал он рукой в мою сторону.

Выхожу, а за дверью – дрожащий Ануар. Подученный мною и ободренный подсказкой Мамбетова, он повторил мой ответ. Так мы и выкрутились в ситуации, которая чуть было не выросла до размеров вселенского греха. Сложись обстоятельства по-другому, возможно, нашей актерской карьере мог бы прийти конец.

Любой театр знает немало случаев, когда изначально талантливые актеры ломались и не доходили до финала: не хватало характера выдержать натиск, который прикрывался ханжески благопристойными словами, хотя за ними пряталась усталая ревность к молодости и успеху.

Другой “режиссер”

– Ануар был крепче меня по телосложению, а потому всегда казался здоровее, но вот ушел раньше. Оказывается, у него был сахарный диабет, который незаметно разъедал его организм. Никто, даже я, не знал об этом.

Незадолго до ухода Ануар должен был играть Амангельды в одноименном спектакле, задуманном мною.

Я был уверен: только он сможет создать образ легендарного командира, но… в этой ситуации решал совсем другой режиссер. Помню, я только вернулся из командировки, услышал горькую весть о смерти Матана Мураталиева, однокурсника по театральному факультету, и первым делом позвонил Ануару, он тогда был председателем нашего профкома. Услышав, что он не может пойти из-за болезни, в сердцах принялся его отчитывать: “Ты что? Какие болезни? Человек умер!”. И тут взяла трубку его жена. Она сказала, что у Ануара кровавая рвота.

Накануне он был на съемках в Капчагае. С обедом в тот день запоздали, к вечеру на съемочную площадку вместо еды привезли ящик водки. Разозлившись, Ануар выпил стакан, а потом пошел купаться. Ни того ни другого при его болезни делать было нельзя.

Пока доехали до Алма-Аты, сахар поднялся до критической отметки, “зажглось” горло… После этого он прожил всего неделю.

В реанимацию к Ануару никого не пускали, но мне все-таки удалось прорваться к нему. Надо было что-то говорить, но сил бодриться не нашлось. Не смог я, как Айманов у постели умирающего Куанышбаева, сдерживая слезы, шутить.

– Какой сегодня день? – спросил Ануар, пристально вглядываясь в стену.

– Среда.

– А-а-а, два дня, два дня, – в полузабытьи пробормотал мой друг.

Через два дня его не стало. Ему было всего 49 лет…

После его смерти и Мамбетов как-то сник. Сидя однажды в его кабинете, мы, чтобы заглушить боль, хлопнули по стакану водки. Потом налили еще, но алкоголь нас не брал, шел как вода. Горе было крепче…

Алматы

Оставить комментарий

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи