Все портит мышиная возня

“Внутри должен жить ребенок”

– Тахир, ТЮЗ – театр больше для детей, но вы участвуете и во взрослых спектаклях. Для кого играть сложнее?

– Дети должны верить в то, что видят. Они сразу дают понять, что им нравится, а что нет. Маленький ребенок предпочтет клубнику или шоколадные конфеты манной каше, несмотря на ее полезность. Обмануть маленького зрителя невозможно. Как только он перестает реагировать на то, что происходит на сцене, начинает заниматься своими делами. Чтобы он был внимателен, чтобы он смотрел на сцену, чтобы ему было интересно, актер должен быть таким же вот ребенком внутри. В нашем ТЮЗе очень мало актеров, в которых не закончилось еще детство.

– Как вы считаете, с какого возраста детям можно ходить в театр?

– У нас есть спектакли для всех возрастов. “Снежную королеву” не будут смотреть девочки и мальчики в три-четыре года. Им мы показываем “Муху-цокотуху” или “Колобка”. К нам очень часто приходят школьники смотреть постановки по школьной программе. Сами школы предлагают какой-то репертуар.

Каждый раз “учусь ходить”

– Что для вас интереснее играть?

– Мне интереснее то, что незнакомо. Для меня каждый раз это тяжело – как учиться ходить. Я одинаково отношусь к ролям во всех спектаклях: детских, подростковых, взрослых. В каждой профессии есть свои особенности, сложности. В нашей профессии – это взаимоотношения между партнерами. Это ведь коллективное творчество, тут, как в хоре, нужно, чтобы все пели одинаково, никто не кричал громче других.

– Какие еще трудности в актерской профессии?

– Мы зависимые люди, к сожалению. Мы зависим от театра – от режиссера, художника, партнеров. Стою и жду реплику, а человек ее забыл, и я не могу начать говорить, пока меня не спросят! Приходится самому выпутываться. И это тоже интересно.

“Чувствуешь себя…облаком”

– Вы в театре больше 13 лет. Никогда не хотелось уйти?

– Все время хочется бросить театр навсегда. Как только начинаю работать над новым персонажем, думаю: зачем я сюда пришел, что-то я не то делаю в этой жизни. Но чем я буду заниматься? Куда пойду?

– А поменять профессию не хотелось?

– Я всегда мечтал стать певцом. Меня манила эстрада. Я окончил эстрадное училище по классу пения в Караганде, работал в Театре музыкальной комедии. Пел в хоре, потому что у меня не было высшего музыкального образования. Вспоминаю Театр оперетты как сказку. Как в детстве: бегаешь, прыгаешь, и все вокруг счастливые и добрые. А в драматическом театре меня не очень хорошо приняли. Потому что обо мне начали говорить с института, как о неплохом актере. И люди испугались. Даже пришлось уйти – я написал заявление через три месяца работы.

– А потом?

– Неделю походил без дела и понял, что умру без театра. Это как наркотик. Чуть больше месяца у нас отпуск, потом репетируем, но душа требует выхода на сцену, зрителей.

– Это одержимость?

– Да, держите меня семеро, я сейчас на сцену выскочу. Сейчас работаю над образом Насреддина, и у меня пять жен. Мы только начали, и что-то такое со мной происходит, все время состояние между небом и землей, как облако.

Актер – это диагноз

– Кроме театра, что вас увлекает?

– Кроме театра – ничего. Единственное, что могу сказать, – люблю отдыхать, загорать. Не очень люблю путешествия, ходьбу – быстро устаю. Хотя остаются какие-то воспоминания: я ел луковый суп возле Лувра, к примеру.

– Как семья относится к вашей профессии?

– Вторая половина актера или актрисы уже знает, на что идет. Моя цель – только выход на сцену. Это уже приговор нам обоим. Если она не сможет смириться с этим, значит, нужно что-то делать с ней, но не со мной. Можно только выброситься из окна, чтобы избавиться от этого. Актер – это диагноз.

– Ваша супруга с этим согласилась?

– Естественно, куда ей деваться?! Она не имеет к театру никакого отношения, преподает на факультете журналистики КазНУ им. Аль-Фараби. Она – моя вторая жена, а первая играет сейчас одну из пяти жен Насреддина. Жена мирится с моей одержимостью театром. Но я никогда не посвящаю ее в то, что делаю в театре. Мне важно, чтобы она увидела готовый спектакль и сказала, понравилось ей или нет. Сейчас ей нравится все, что я делаю. Но меня это беспокоит – не бывает так, чтобы нравилось все. Может быть, она мне льстит, а может быть, просто сильно любит.

Что губит закулисная жизнь

– Вы стараетесь не говорить о театре в семье?

– Да, потому что начинаю думать о работе, взаимоотношениях – в основном закулисных. А ведь закулисная жизнь портит актера. Очень сложно, например, играть на сцене любовь, когда между собой люди не разговаривают в жизни. Мышиная возня, которая происходит в театре, только портит спектакли и все искусство.

– У вас получается сдерживаться?

– Я не нахожусь в том месте, где начинаются обсуждения и сплетни. Я захожу в театр не по той стороне, где проходят все, чтобы ничего не слышать. Особенно перед спектаклем.

– Разве теплые отношения в коллективе не важны?

– Когда я пришел в театральный институт, так и думал, что в театре друг другу помогают – это одна семья. Но оказалось, что каждый сам за себя. Особенно, когда дело касается успеха: если не весь театр, то половина труппы точно не будет с тобой разговаривать.

Без зрителя – никто

– А друзья у вас есть?

– Конечно! Это узкий круг, мы друг друга понимаем. Когда нам удается играть вместе, можно наслаждаться работой на сцене. А как только между мной и парт­нером становится моя “заслуженность”, я начинаю чувствовать себя неудобно, словно три рубля должен.

– Критика вас задевает?

– Если честно, пусть будет больше критиков. Сейчас все на уровне нравится не нравится, а мне это неинтересно. Конечно, было приятно прочесть, что я бриллиант в оправе нашего театра. Но всем остальным это не понравилось.

– А зрительская реакция?

– Зритель меня подстегивает, когда реагирует так, как я хочу. Я чувствую, что он находится в моей власти. Ведь задача театра – расшевелить, пробудить что-то в уме и душе. Мы без зрителя – никто.