Вчера вспоминали Высоцкого…

Кажется, был скандал по этому поводу — кто-то из сыновей подал на авторов в суд. И, наверное, правильно сделал.
Любителей копаться в чужом белье хватало всегда. Но существуют пределы. De mortuis aut bene, aut nihil.
Странные есть люди. Почему неровная жизнь, не приглаженная репейным маслицем голова знаменитости, а в особенности, ранняя трагическая смерть доставляют им настоящее наслаждение? Или это такая иллюзия Моськи с ангельскими крылышками? Своими ушами слышал, как некий мужичонка, цена которому три копейки в базарный день, ничтожество, серая пылинка, исчезновения которой никто и не заметит, кроме разве что собственной супруги, этой самой супруге наставительно вкручивал: «Даже Высоцкий пил запоем, а мне почему нельзя?»
Мы сделаны из одинаковой плоти и крови, и печень у нас изначально одинаковая. Но одному на могиле ставят кусок метеорита, а другой коптит до девяноста бесполезной, бессмысленной, никому не интересной жизнью.
Я часто вспоминаю этот день, 25 января, но — 1981 года. Накануне летом умер Высоцкий, а мы, обыкновенные московские студенты-обалдуи, даже не поняли всего объема происшедшего. Нас и в городе-то не было — всех перед Олимпиадой быстренько выперли по домам на каникулы. И песен знали мы мало — это были либо «правильные» советские пластинки (маленькие, черные, в ужасных бумажных обертках) с сопровождением симфонического оркестра, либо очень плохие хриплые записи на ленточных магнитофонах с полулегальных концертов. И вдруг той зимой, когда Высоцкий уже лежал на Новодевичьем под вечной грудой живых цветов, в общагу принесли большую французскую пластинку, которую он записывал в Париже с помощью Марины. Это было потрясение! В комнату с проигрывателем набилось невероятное количество народу, и в какой-то момент я случайно и с великим изумлением увидел, как преподавательница стилистики русского языка вытирает слезы со щек. Настоящие слезы! Никогда прежде в своей жизни я ничего подобного не слышал и не видел. Названия песни, вызвавшей у строжайшей блюстительницы высоких эталонов речи, такую реакцию, я не помню. Да и не важно это…
А потом прилетел из Алма-Аты мой друг — страстный поклонник Владимира Семеновича. Он привез сухие эдельвейсы, собственноручно сорванные в горах летом, и хотел положить их на могилу своего кумира. И непременно дойти до кладбища пешком. Мы долго шли под беспрерывным тяжелым снегом, вымокли, устали, но героически дошли. Нежные эдельвейсы доставили за пазухой, не сломав. Тогда я впервые услышал в тихом исполнении своего друга а капелла:
«Как засмотрится мне нынче, как задышится?
Воздух крут перед грозой, крут да вязок.
Что споется мне сегодня, что услышится?
Птицы вещие поют — да все из сказок.
…Душу, сбитую утратами да тратами,
Душу, стертую перекатами,
Если до крови лоскут истончал,
Залатаю золотыми я заплатами —
Чтобы чаще Господь замечал!»
…И вот ведь какая закавыка: ну не интересно мне, хоть убейте, сколько жен было у Высоцкого. Гораздо сильнее волнует меня другое: вот эти слова — простые и необыкновенные.