Самый долгий день

Враг пришел не для того, чтобы просто победить, ограбить, подчинить. Он пришел, чтобы истребить. Истребить страну, людей, их память, веру, чувства. На веки вечные.
Кто мог представить степень зверств, до которых дошли оккупанты? Их отношение к мирному населению один из фашистских бонз сформулировал так: «Что касается русских… Мне совершенно безразлично, живут они или подыхают с голода. Мы нуждаемся в них как в рабах…»
Ужасы плена, концлагерей, сожженные вместе со стариками и детьми деревни, нечеловеческая жестокость — этого еще никто не знал тогда, в первые дни войны. Сегодня модно говорить о том, что, мол, и советские солдаты, оказавшись на территории Германии, зверствовали не меньше: и насиловали, и убивали гражданских. Если даже так, то кто может взять на себя смелость и осудить их? Трудно ждать «позитивного настроя» от человека, который получил известие о погибшей на родине семье, разоренном доме. Нужно было все это испытать на себе, увидеть собственными глазами, потерять близких людей, чтобы понять: ненависть бывает разной. Убить — не сложно, сложнее — не убить. И во вражеской армии, и в нашей воевали тоже разные люди, далеко не всегда агрессоры по природе.
Очутившись в силу призывного возраста под ружьем, они вынуждены были подчиняться приказу. Я не говорю сейчас об идеологических мутантах вроде наци и НКВД-шников. Простой солдат не склонен к садизму. Я уверен в этом, потому что верю своему отцу. А он рассказывал, как в предместье Берлина они наткнулись на немецкий госпиталь. Лежачие раненые, брошенные своими при отступлении, уже еле хрипели: «Wasser, wasser…». Видимо, без воды и еды мучались давно. Напоили их наши, не стали добивать. И никто не видел в этом ничего особенного: раненые же! Беспомощные люди…
Страдания и жертвы тех четырех лет не поддаются уразумению и холодному анализу. Трудно, невозможно понять: как такое можно было одолеть, пережить. Может быть, именно благодаря отсутствию патологической жестокости?