И этот подарок преподнесен простым смертным, зрителям, дабы они возрадовались, прозрели, и души их познали свет из тьмы. Цирк, придающий этому понятию новое значение, поднимающий это искусство на новый уровень – театр воплотившейся мечты. Зримой, чувственной, практически осязаемой. Цирк Солнца.
Натурально ощущаешь себя ребенком – одновременно в смысле возраста и в смысле познания красоты. Один взгляд мима – полный не печали, но тайны, которую он собирается вам поведать – и мурашки приклеивают гусиную кожу к мышцам. Еще взгляд – мышцы цепенеют, и, наконец, занавес, кружась в строгом волшебном танце, падает, открывая взору новые горизонты. Взору – и главной героине, хрупкой девчушке, в поисках оплошавшего эквилибриста отправившейся в другой мир, в котором среди бесконечной пустыни, пожирающей звездный свет, под шапито раскинулись врата в новые реальности. Не подверженные жестоким законам физики.
Этот контраст – мир и горизонты против обычного гастролирующего цирка – словно кричит о той границе, что сами артисты очерчивают вокруг себя, оставляя по ту сторону простой мир серых будней, жидко разбавленных тенями развлечения и прекрасного. Но добрый мим, с взъерошенными волосами, замазывает эту границу ластиком, да так, что перед нами открывается не потайной вход, а парадный. Врата падают. Начинается мир.
Сложно представить, чтобы кто-либо был неспособен восхищаться этим зрелищем. Когда становится жалко моргать, когда взгляд намертво впивается в экран, когда разум посылает тело ко всем чертям и уносится в даль – которую, кажется, можно потрогать, ощутить ослабевшими руками. Тело немеет, движение – преступление, наказанием за которое служат пропущенные кадры, сцены, которые так и не удастся воспринять во всей их полноте. Артисты и эквилибристы превращаются в воинов и богов, герои схватываются со злодеями в непривычной плоскости и эти схватки – словно эхо столетий. Оно доносится из прошлого, из древности, из легенд и сказаний, из подвигов и свершений. И оживает.
Но до того – вечный танец, завораживающий, масштабный – и аккуратный, изящный. Одно неверное движение – и близкая к совершенству конструкция развалится на части, оставив после себя лишь пепел. Но нет – все держится, на видимых и незримых нитях, на грации и бесстрашии, на тонкой пелене, покрывающей жерло пробуждающегося вулкана. Начинается сотворение мира.
Однако что за мир без мирского? Детский велосипед, движимый парой детских сапожек, подобно кэрроловскому кролику, уводит героиню во Вселенную, в которой заточен благородный герой, будто аватара Хоруса и Осириса, падший и воскресающий. Двери невидимы – их выбирают сами персонажи, переходя из реальности в реальность, в надежде отыскать друг друга и найти выход. Но кому он нужен? Когда одинокая иллюзия сильнее тысячи реалий.
Как не хочется выходить из зала! В фойе, на улицу, домой – знакомо, скучно, серо. Родная обитель, любимая крепость становится частью мира по эту сторону границы – где все заведомо блеклое, бледное. Где нет никакой магии, царят строгие законы природы. И начинаешь как никогда ощущать это полумистическое чувство прекрасного, которое пробуждается всякий раз, стоит лишь узреть – и прозреть. Магия цирка сплетается с магией кино и пускаются в вальс, в танго, в балет, в свинг. Мазурка и менуэт вместе с полькой и пасадоблем, словно все танцы мира воплощены в образах. Сознание пасует.
Торжественное и трогательное, размашистое и аккуратное, величественное и бытовое, поэзия и проза. Живая красота, от которой словно исходит музыка – о, да, именно так! Музыка, песни, классики всех времен и народов, они исходят не от нот – это мириады телодвижений поют гимн стремлению к совершенству. Причащение к высокому, через собственные чувства. Искажающие мир, пускающие его сквозь призму собственного восприятия, заставляющие мучительно напрягать всякое воображение, в попытках представить, как же все есть на самом деле, в отрыве от собственных ощущений?
Божественно.