Как в новогоднюю ночь Клава и Мышь задумали породить Джоника

Одна из таких навсегда осталась в моей памяти — новогодняя ночь, когда мы встречали 2000‑й.

Мы тогда были студентами — молодыми, уверенными, что перед нами вся жизнь. Нашу вечеринку организовали в старой квартире на окраине Кызылорды, где я тогда жила: гремел магнитофон, елка мигала дешевыми лампочками, а в комнате стоял запах оливье, шампанского и моркови по-корейски.

Парни из нашей группы притащили с собой незнакомца — юноша был высокий, худой, с застенчивой улыбкой. Представили его просто:

— Это Клава.

Мы хихикнули, конечно. Имя странное, особенно для парня. Но потом выяснилось, что не все так просто. Его дед был сельским врачом, фанатом медицины и истории. Настоящий энтузиаст старой школы. Узнав когда-то про Клавдия Галена, знаменитого лекаря древности, поклялся: «Будет у меня внук — назову в его честь». И сдержал слово.

А девчонки из параллельной группы привели на вечеринку свою подружку — хрупкую, с растрепанными волосами и огромными глазами. Все звали ее Мышь. Оказалось, дед у нее был ярым поклонником «Битлз» и, когда родилась внучка, настоял: «Назовем ее, как героиню одной их песни — Мишель». Имя звучало непривычно, но в семье прижилось простое — Мышь.

За ночь они подружились — Клава и Мышь. Сначала просто посмеялись, потом долго спорили, чей дед оригинальнее.

С тех пор они не расставались. Учеба, первые подработки, съемные квартиры, мечты о чем-то большем. Мы, тоже занятые учебой и устройством жизни, иногда их видели: он работал терапевтом, она преподавала музыку детям. Всегда вместе, чуть рассеянные, будто между двумя мирами — науки и мелодии.

Прошлым Новым годом я снова их встретила. Они уже были с сыном лет четырнадцати — разговорчивым, с глазами, в которых сверкали сразу оба начала: любопытство ученого и озорство певца.

— Знакомьтесь, — представила Мышь, — наш Балапан.

— Подождите… это не настоящее имя?

Они засмеялись.

— Настоящее — Джоник, — пояснил Клава. — В честь Джона Леннона и Николая Пирогова. Мы решили, пусть он сам выберет, кем быть — музыкантом или врачом.

Джоник в этот момент разглядывал сверкающую гирлянду и вдруг выдал:

— А у меня, когда дети будут, я их назову… ну, наверное, Бит и Скальпель.

Мы все засмеялись, но я поймала себя на мысли, что так оно и будет. Каждый Новый год приносит не только вспоминания, но и тихую эстафету — от дедов к внукам, от песен к скальпелям, от мечты к поступку.

2000‑й давно миновал, старые фотографии выцвели, а история про Клаву и Мышь стала почти легендой в нашей компании. Но стоит открыть шампанское — и все возвращается. Пожалуй, именно в этом и есть суть Нового года: время не сносит память, оно просто передает ее дальше — как имя, как мелодию, как добрую историю, рассказанную под бой курантов.