в Астане открылась персональная выставка Замзегуль Оралбаевой

Замзегуль Оралбаева получила специальность с мудреным названием «художник по колорированию ткани», что позволило ей работать в самых разных техниках – батик, чий, гобелен. Но особую тягу она испытывает к древнему искусству кошмоваляния. В этот раз она представила 25 работ из войлока.

Об этом пишет газета «Казахстанская правда».

Замзегуль, прекрасно владея приемами древнего искусства текемета, при этом сознательно отступает от традиционных форм. Она обогащает свои изделия живописными принципами, выстраивая их и композиционно, и колористически в стиле петроглифов. В ее работах четко просматриваются силуэты архаров, сайгаков, коней, куланов – стилизованные изображения соответствуют манере древних безымянных художников, оставивших нам наскальные рисунки («Степные легенды», «Перекати-поле», «Голос предков», «Ураган сайгаков», «Бетпак дала»). Порой рисунок вообще исчезает с поверхности войлока, остаются лишь ритмически повторяющиеся абстрактные завитушки – таковы «Паводок» с барашками волн в стремительном потоке или «Ритм дождя», где угадывается одинокое дерево да сумбур клубящихся туч. Близки к этим работам «Туман» и «Листопад».

Иногда художница выстраивает линейную перспективу – так появились ее «Караван времени», где ясно просматриваются силуэты верблюдов, «Белый квадрат» с одинокой фигуркой вдали, «Перспектива» (по-казахски она называется «Келешек» – «будущее» или «предстоящее», а по-английски – Prospect. Такое многозначное название).

Но и этими экспериментами Замзегуль Оралбаева не ограничивается, а предлагает сложносоставные, с философским подтекстом изображения: загадочного «Беркутчи» – всадника с ловчей птицей на руке, «Модели» (это, скорее, три грации), «Ось Вселенной» – с диагональной перспективой и движущимися в разных направлениях тремя вереницами лошадей, «Млечный путь», который по-казахски звучит как «Құс жолы» – «Путь птиц».

Особенно сложны и глубоки ее «Томирис», «Кюй», «Блудный сын». Воительница изображена весьма патетически, на возвышении-горке. На второй работе в центр помещен кюйши (Курмангазы?) в окружении бешено мчащихся призрачных коней. А вот библейский персонаж – блудный сын – изображен в очень трудной позе, свернувшийся едва ли не шаром, лишь руки угадываются на этом войлоке. Но даже и эта странная поза придана ему не случайно – то ли это перекати-поле, то ли свернувшийся в клубок еж, во всяком случае, это человек, еще не вернувшийся к отцу, еще мыкающийся по свету.

Форму своим войлокам Замзегуль тоже придает самую необычную. Порой кажется, что она отщипывает не понадобившуюся, не заполненную рисунками шерсть, однажды прорвала брешь в центре кошмы – так изображено «Полнолуние», порой снабжает их бахромой и несвалявшейся куделью. И это тоже эксперимент – дерзкий, неожиданный, даже вызывающий, но, тем не менее, имеющий право на осуществление, каким бы спорным он ни был. Зато по-настоящему интересный.