Опубликовано: 1920

Откровения отъявленной феминистки

Откровения отъявленной феминистки

В своей книге «Быть женщиной: откровения отъявленной феминистки», вышедшей в издательстве «Альпина нон-фикшн» британская писательница, журналистка, мать и женщина Кейтлин Моран, рассуждает о самых острых темах, витающих в воздухе о женской сущности, физиологии, сексе, карьере, родах, детях и абортах. Автор безжалостно смеётся над собой, над стереотипами, принятыми в обществе, рассуждает о лексике и словах, которыми

стоит называть органы деторождения и женскую грудь, буквально на каждой странице рубит правду-матку и блещет остроумием.

Кейтлин родилась и выросла в небольшом «типичном английском городке», в простой и очень небогатой семье. Откровения «самоучки», которая достигла подлинных высот в профессии, мгновенно стали бестселлером, шокирующие и безжалостные оценки Кейтлин Моран невозможно оставить без внимания, хотя кому-то стиль изложения может показаться совсем уж прямолинейным. Мы выбрали несколько отрывков из книги, где Кейтлин рассуждает о роли человека, женщины и матери.

Стать женщиной

Стать женщиной – это всё равно что в одночасье стать знаменитой. Из существа, которое обычно доброжелательно игнорируется – а это базовая линия существования большинства детей, – девочка-подросток вдруг начинает привлекать к себе внимание. Её засыпают вопросами: Какой у тебя размер? Ты уже делала это? Ты будешь заниматься со мной сексом? У тебя есть паспорт? Ты хочешь курнуть? Ты с кем-нибудь встречаешься? Ты предохраняешься? Умеешь ли ты ходить на каблуках? Делаешь ли ты эпиляцию? Хочешь ли ты замуж? Когда ты собираешься завести детей? Ты феминистка? Ты просто флиртуешь с этим парнем? Чего ты хочешь? Кто ты? Все эти смешные вопросы задают 13-летнему человеку просто потому, что он вынужден был надеть лифчик. С тем же успехом их можно задавать моей собаке. Я не имела никакого понятия обо всём этом. Но, как солдат, попавший в зону военных действий, ты должна быстро освоить военную терминологию и приемы боя. Тебе нужен некий план.

Нужно определить цели и двигаться к ним. Потому что, как только гормоны начинают работать, нет никакого способа это остановить. Ты в капкане. В лабиринте, из которого нет выхода. Вы не можете прекратить всё это. Это дерьмо происходит, нравится тебе это или нет. Конечно, кое-кто пытается остановить этот процесс: девушки- подростки, которые пытаются выиграть время, неистово впадая в детство, и останавливаются в районе пяти лет – всё в розовом. Их кровати завалены мягкими игрушками, дабы показать, что в них нет места для секса. Они говорят детским языком, чтобы им не задавали взрослых вопросов. В школе я могла видеть, как некоторые из моих одноклассниц определяли собственную судьбу, предпочитая быть не настоящими женщинами, а принцессами, которые просто ждут, чтобы их «нашли» и взяли замуж. Хотя тогда я не анализировала это столь скрупулёзно. Я только замечала, что моя одноклассница Кэти Паркс проводит каждый урок математики, рисуя шариковой ручкой сердце на костяшках пальцев и показывая его Дэвиду Морли, которого почему-то возбуждает не сердце, а мой пример деления в столбик. Есть ещё и девушки-камикадзе, которые принимаются за войну с собственным гипофизом, пытаясь уморить его голодом или обжорством. Но в борьбе с самой собой невозможно выиграть.

В какой-то момент, израненная и обессиленная, ты вынуждена признать, что придётся стать женщиной, иначе умрёшь. Жестокая, но верная истина: быть подростком означает так или иначе изнурять себя. Девочки с сетками бритвенных порезов на руках и бёдрах просто напоминают себе, что их тело – поле боя. Если вы не такая смелая, шрамы заменит татуировка или пирсинг. Вы проткнули тело булавкой, чтобы вернуть себя, чтобы напомнить, кем вы являетесь – внутри себя. Где-то. Где-то там. Как не существует пошагового руководства, как выиграть в лотерею миллион, нет руководства, как стать женщиной. Когда мне было тринадцать, я пыталась найти его. Вы можете прочитать об аналогичном опыте других людей, но такое чтение напоминает ответы в конце задачника. Ответ вы подсмотрите, но сами такую задачу решить не сможете. Это обычно рассказы женщин, которые несмотря ни на что получили право быть женщинами, но в итоге оказались скомпрометированными, несчастными, искалеченными или опустошёнными, потому что общество их не приняло.

Вспомните Сильвию Платт, Дороти Паркер, Фриду Кало, Клеопатру, Жанну д’Арк – все эти женщины в итоге были раздавлены социумом. Ваши с трудом добытые победы могут быть сведены на нет, если вашу борьбу все вокруг воспринимают как никчемную прихоть. Немногие девушки выбрали бы упорство до последней капли крови… и полное одиночество. Книга «Как быть женщиной» – это моя история обо мне – неосведомлённой, фатально заблуждающейся в отношении себя самой, неправильно понимающей, что значит быть женщиной в XXI веке. Но просто поделиться собственным опытом недостаточно – нужен анализ, аргументы в пользу того, что быть женщиной – это не мучение, а счастье. Не стоит забывать и о том, что женщины редко откровенны друг с другом, когда речь идёт о таких сложных вещах, как аборт, пластические операции, материнство, секс, работа, дискриминация, страхи, или просто о том, как они чувствуют себя в своей шкуре. Обычно женщины говорят правду друг другу, только если они совершенно пьяны. Может быть, рост женского алкоголизма – это просто попытка современных женщин пообщаться. Ну и, в конце концов, хорошее вино — это действительно здорово. Я согласна с обоими объяснениями. Итак, есть феномен, который существует ровно затем, чтобы искать и находить такие аргументы. Это феминизм.

Но здесь возникает вторая проблема. Современный феминизм превратился в междусобойчик, своего рода секту, члены которой заняты дискуссиями друг с другом в башне из слоновой кости. Во всяком случае я не могу найти в нём ответы на реально мучающие меня вопросы. То, что начиналось как настоящая революция, выродилось в пыльный и скучный академизм или в не менее скучный эпатаж. И то и другое не имеет никакого отношения к реальности. Итак, вот что я по этому поводу думаю. Феминизм – слишком важное явление, чтобы быть обсуждаемым только в научной среде. Я не академический исследователь феминизма, но, ей-богу, проблемы женщин в современном мире требуют безотлагательного решения. А значит, сейчас действительно настало время для того, чтобы знамя феминизма держала над головой не только учёная дама в тяжёлых очках, но и беззаботная колумнистка газеты и косноязычная телевизионная ведущая.

Я хочу присоединиться, а не смотреть со стороны. У меня есть что сказать! Тем более что у наших признанных феминисток, судя по всему, и так забот по горло. Камилла Палья исследует феномен Леди Гаги, абсолютно неправильно интерпретируя его, на мой взгляд! Члены феминистской организации Object реально свихнулись на вреде порнографии и выбыли из строя. У Жермен Грир, моей героини, едет крыша по поводу проблем транссексуалов.

И никто не разбирается с журналом ОК!, сумочками за 600 фунтов, стрингами и бразильской эпиляцией. А ведь с этим безобразием давно пора разобраться. Жёстко «зачистить» всю эту пакость. Сторонники традиционного феминизма скажут вам, что это не самые важные вопросы; что мы должны сосредоточиться на таких серьёзных проблемах, как дискриминация в оплате труда, женское обрезание в странах третьего мира и насилие в семье. И они, конечно же, совершенно неправы и слишком навязчивы в своей борьбе «за мир во всем мире».

Все эти типично женские каждодневные проблемы, мелкие, глупые и скучные, нередко делают жизнь миллионов женщин безрадостной. Это как в «теории разбитых окон»: если в пустующем здании есть хотя бы одно разбитое окно, которое долго не ремонтируют, то вандалы разобьют все остальные. Точно так же, если мы живём в мире, где волосы на лобке у женщины считаются чем-то неприличным, а известных и влиятельных женщин постоянно пригвождают к позорному столбу за то, что они слишком толстые, или слишком худые, или плохо одеты, то в конце концов люди начинают вторгаться в их жизнь и разжигать интерес к ней. Женщин начинают шантажировать. Очевидно, что меня это не устраивает.

Я феминистка!

Действительно важно произнести эти слова вслух. Я феминистка. Если вы чувствуете, что не можете сказать их – даже стоя на полу, – задумайтесь. Это, наверное, одни из наиболее важных слов в жизни женщины. Типа «Я люблю тебя», «Это мальчик или девочка?» или «Нет! Я передумала! Я его оставляю!». Скажите это. Скажите это! Скажите это сейчас! Потому что, если вы промолчите, это будет означать, что вы просите общество: «Надерите мне задницу и, пожалуйста, проголосуйте от меня за патриархат».

Не думайте, что вы не должны стоять на этом стуле и кричать «Я феминистка!» только потому, что вы мужчина. Феминисты – вершина эволюции. Мужчина-феминист должен находиться на некотором постаменте (например, на стуле) – чтобы дамы приветствовали его шампанским, прежде чем попытаться с ним переспать. А может, даже он успеет перед этим поменять лампочку. Мы не можем сами это сделать. На ней огромная паутина.

Мы должны восстановить суть понятия «феминизм». Согласно статистике, только 42% британских женщин считают себя феминистками. И вот я думаю: дамы, что вы подразумеваете под феминизмом? Что именно в концепции «освобождения женщин» вам не подходит? Свобода голосовать? Право не быть собственностью человека, за которого вы вышли замуж? Борьба за равную оплату труда? Мадонна? Джинсы? Неужели всё это действительно вызывает у вас неприятие? Или вы просто были пьяны в момент опроса? Сейчас, однако, я стала спокойнее относиться к результатам подобных опросов, так как поняла, что современная женщина в принципе не может полностью отторгать феминизм. Не будь феминизма, его противницы (так же, как и поборницы) просто не смогли бы дискутировать о месте женщины в обществе. Все мы были бы слишком заняты, рожая на полу в кухне, сжав зубами деревянную ложку, чтобы не помешать мужской игре в покер в гостиной. После родов у нас тоже не было бы времени – ведь пришлось бы вернуться к побелке погреба.

Вот почему женщины-обозреватели из Daily Mail, публикующие ежедневные колонки-вопли против феминизма, развлекают меня. Дорогуши, я думаю, вы получаете за свою писанину кругленькую сумму. И я уверена, она поступает на ваш банковский счёт, а не на счета ваших мужей. Чем громче женщины протестуют против феминизма, тем убедительнее они доказывают, что он, во-первых, существует и, во-вторых, они вовсю используют завоеванные для них феминистками права.

Из всех концепций, которыми люди пытались злоупотреблять и от которых открещивались, феминизм по-прежнему наиболее актуален. Никакое другое понятие не подойдет. И давайте смотреть правде в глаза: никакой другой конкурирующей концепции, говорящей о месте женщины в мире, за последние 50 лет не появилось.

Лично я думаю, что слово «феминистка» нуждается в усиливающем определении. Я хочу вернуть ему эпитет «радикальная». Так выглядит злободневнее. Мы сбились с пути и слишком долго шли не туда, так что необходимо вернуться к корням. Слово «феминистка» используют, чтобы оскорблять нас! Давайте доведем ситуацию до логического конца и вновь помашем перед носом социума красной тряпкой. Я хочу вернуть словосочетание «радикальная феминистка» в обиход – так же, как чернокожие граждане вернули слово «негр». И с теми же целями. «Давай, моя радикальная феминистка!» – я буду громко говорить самой себе во всех барах, где бываю с друзьями. И пусть я услышу осуждающие слова о том, что я слишком эмоциональна и нужно быть поспокойнее. Эта фраза будоражит так же, как шампанское и механическая коробка передач.

Тот факт, что словосочетание «радикальный феминизм» сегодня вызывает чаще всего неприятие, делает это определение ещё привлекательнее. Используя его, вы будете напоминать человека, который решил вернуть в моду цилиндр, в одиночку разгуливая в нём по городу. Как только люди увидят, как круто вы в нём выглядите, то они все захотят последовать вашему примеру.

Нам не обойтись без ещё одного понятия – «сделать мир равным для мужчин и женщин». Женское нежелание его использовать – очень плохой сигнал. Представьте, если бы в 1960-х чернокожие говорили, что они «не выступают» за гражданские права. Нет! Я не выступаю за гражданские права для чернокожих! Этот Мартин Лютер Кинг слишком криклив. Если честно, то ему просто нужно успокоиться.

Я толстая

В моей семье, моей толстой семье, никто из нас никогда не произносит слово «жирный». «Жирный» – слово, которое вы слышите на детской площадке или на улице, – запрещено использовать дома. Дома, вместе, мы в безопасности. Здесь нашим чувствам никто не повредит, потому что мы никогда не признаем, что жир существует. Мы никогда не признаемся себе, что мы семья слонов.

Но молчание – штука опасная. Потому что оно приводит к тихому стоическому принятию того факта, что есть вещи, в которых мы никогда не можем принять участия: шорты, плавательные бассейны, платья с открытыми плечами, катание на роликах, широкие юбки с воланами, обтягивающие майки, высокие каблуки, скалолазание, флирт, поцелуи, чувство уверенности. И при этом ни слова о том, чтобы похудеть. Идея, что можно перестать быть жирными, – это абсолютная утопия. Мы жирные и будем жирными всегда, и мы никогда, никогда не будем говорить об этом, и это конец. Мы вытащили лотерейный билет с надписью «Жирдяй», и это приговор. Жир – это как национальность, как набор хромосом.

В результате в мире существует очень мало вещей, которыми мы можем по-настоящему насладиться. Лето мы проводим в поту. В межсезонье ветер прижимает юбки к нашим бёдрам, и это не доставляет удовольствия никому – ни зрителям, ни нам самим. Зима – единственное время, когда мы чувствуем себя комфортно: укрытые с ног до головы джемперами, пальто, сапогами и шапками. Я начинаю любить Санта-Клауса. Если бы я вышла за него замуж, то на его фоне казалось бы почти худой. Мы все мечтаем о переезде в Норвегию или на Аляску, где могли бы всё время носить пуховики.

Когда идет дождь, мы счастливее всех. Тогда мы можем просто остаться дома, в пижамах, вдали ото всех. В тот день, когда Мэтт Вэйл задал мне свой страшный вопрос, у меня под одеждой был купальник, сохранившийся с того времени, когда у меня был 12-й размер. Это был своего рода примитивный и неэффективной корсет – я мучительно втягиваю живот.

– Нет! – говорю я, высокомерно поднимая брови, как Ава Гарднер.
Я затягиваюсь сигаретой еще раз и больше не втягиваю живот. Он подвёл меня. Зачем беспокоиться? «Нет, они не называли меня в школе жирной, Мэтт, ты, не замечающий своей сексапильности чудак, по которому я буду сохнуть ближайшие два года, чей свитер я украду и буду хранить под подушкой, а потом как бы случайно заставлю тебя расстаться с девушкой».

Они не называли меня «жирная». Они называли меня «жирдяйка». Заставляет ли слово «жирная» вас вздрогнуть? Возникает ли у вас чувство, что я груба или неделикатна, когда произношу его? Если в разговоре произносится слово «жирная», оно тревожит людей, как затихающая сирена. Обычно в ответ раздаётся: «Ты не толстая! Конечно, ты не толстая!» Именно это обычно слышит толстый человек, который, возможно, просто хочет поговорить о своей проблеме, а не слушать лживые уверения. Чаще всего, однако, это слово используется как оружие, чтобы мгновенно и наверняка заставить кого-либо замолчать: «Заткнись, сука жирная!»

Обвинение в «упитанности» пришло на смену долго державшему лидерство слову «педик» – видимо, потому что толстые люди, в отличие от геев, действительно считают себя неполноценными. Это беспроигрышный вариант — назвать оппонента жирным. Он тут же прекращает всяческое сопротивление и поднимает лапки. И что бы с вами ни происходило в минуты тяжких сомнений и невзгод, вы всегда можете утешиться мыслью: «По крайней мере я не толстая». Обвинение в полноте очень эффективно, даже если не имеет под собой вообще никакого основания. Я видела женщин 10-го размера, которых заставили замолчать, назвав толстыми. Как будто они почувствовали, что обвинитель узрел некую «ауру жира» вокруг них или пророчески предвидел, что они в будущем растолстеют.

Очередной раз услышав в качестве реплики в споре «Да, но по крайней мере я не толстая», я попыталась сломать привычную схему и ответила: «Я толстая, потому что каждый раз, когда трахаюсь с твоим парнем, он угощает меня конфеткой». Но моя оппонентка не оценила моей прогрессивной техники разрушения шаблонов и просто предположила, что у меня расстройство пищевого поведения, вызванное, в свою очередь, сексуальной фрустрацией.

Лишний вес стал ещё одной деталью в моём нестандартном внешнем виде. Но, как бы там ни было, придавать такое значение слову «жирная», конечно, нельзя. Я уже призывала вас встать на стул и прокричать: «Я радикальная феминистка!» Так вот – упражнение номер два: встаньте на стул и чётко произнесите: «Жирная, жирная, жирная, жирная, жирная, жирная».

Повторяйте это слово при любом случае до тех пор, пока оно не потеряет власть над вами и станет действовать на вас не больше, чем слово «шляпа».

Называйте любые вещи и факты «жирными». «Это жирная плитка». «Это жирная стена». «Я верю, что Иисус был жирным». Эмоциональная реакция должна «пройти» у вас, как у ребёнка проходит простуда и диатез. Мы должны быть в состоянии смотреть, ясно и спокойно, прямо в суть проблемы, чтобы понять, почему она стала столь важной для западных женщин в XXI веке. Жир Жир Жир Жир.

Прежде всего, я думаю, мы должны договориться о том, что такое на самом деле «жирная». Очевидно, что стандарты красоты приходят и уходят и есть особенности обмена веществ и строения тела. Это правда! Например, по сравнению с Кайли у меня действительно кости мастодонта! Я бы никогда не влезла в те золотые облегающие шортики, потому что во мне слишком много кальция! Поэтому нужно очень осторожно относиться к понятию «нормальный вес».

После долгих размышлений я наконец нашла разумное определение «нормального» веса. У вас нормальный вес, вы «не жирная», если ваши формы без труда опознаваемы как формы человеческого тела. То есть вас нельзя перепутать с чем-нибудь другим.

Если вы выглядите в прямом смысле слова «по-человечески», у вас всё хорошо. Чтобы убедиться в этом, попросите семилетнего ребёнка сделать с вас набросок. Если в детском рисунке без труда опознаётся фигура человека, а не тумба или слон, нет причин для беспокойства.

Можно, конечно, провести остаток своей жизни, сходя с ума по поводу целлюлита на бёдрах, живота, напоминающего бочку с пивом, или того факта, что при ходьбе ваша попа дрожит, как холодец. Но для этого нужно верить, что в какой-то момент вы будете вынуждены появиться на публике в голом виде и вас будут сравнивать с десятком других женщин. Запомните: этого не случится, пока вы не примете участие в конкурсе «Топ-модель по-американски». То, что происходит внутри лифчика и трусов, останется тайной. Если вы можете найти платье, в котором выглядите красиво, и способны взбежать вверх на три лестничных пролёта, вы не жирная. Идея, что вы должны быть лучше, чем просто человек, – идеальной картинкой, которую портит крохотный валик жира над коленкой, глупа и порочна. Не говоря уже о мире, где 12-й размер маркируется как «XL». Такую ситуацию радикальные феминистки однозначно характеризуют как «полное дерьмо».

В мои «тучные» годы я не была похожа на человека. Я представляла собой стокилограммовый треугольник без шеи. А все потому, что я не вела себя как человек. Я не ходила, не бегала, не танцевала, не плавала, не поднималась по лестнице; еда, которую я ела, не была тем, чем должны питаться люди. Человек не должен съедать полкило вареного картофеля, сдобренного маргарином, или кусок сыра размером с кулак, наколотый как леденец на конец вилки. У меня не было никакой связи с собственным телом. Я была просто мозгом в оболочке. Я не была женщиной.

По иронии судьбы тот, кто невольно разбил мое сердце на газоне возле собора Св. Петра, заставил меня потерять 25 кг веса и показал мне настоящую меня: «штучку» с ножками. Вечер пятницы. Мы направляемся в пивной бар, находящийся у черта на куличках, и танцуем по пять часов подряд. Мэтт каждый день разводит меня на пачку сигарет, и у меня не остается денег на обед – полезно.

За полгода я превратилась из бесформенного куля в девочку-подростка, которая может пойти и купить платье в нормальном магазине. Короткое с цветочками, чтобы носить его с кардиганом, ботинками и подводкой для глаз. Я уже могу сойти за «нормальную», если тщательно одеваюсь, но я все ещё не рискую применить слово «худая» по отношению к себе.

Но гораздо более важно, что на крошечном танцполе – сигаретка в одной руке, сидр в другой – я чувствую эйфорию: я поняла, что у меня есть тело. Оказывается, оно было у меня всё это время! Кто бы знал?

И теперь я могу вертеть им, как мне хочется, прыгать, не бояться быть смешной, играть им. До потери девственности ещё далеко, но я уже понимаю, как это здорово – иметь такие руки, такие ноги и такой плоский живот. Это начало процесса длиною в жизнь: моему телу предстоит ещё много интересного – беременность и роды, безудержный секс и многокилометровые прогулки. И вот мне 35 лет, и я могу сказать, что мне нравится моё тело – так же, как моя голова. Мой мозг не нарядишь в прекрасное платье, это удовольствие – привилегия тела, и я рада, что мы с ним друзья. Мы делаем успехи – договариваемся насчёт некоторых вещей, например, о «разумном» количестве чипсов, о том, должна ли я подниматься пешком по эскалатору (да).

Я не воображаю сейчас (как часто делала, когда мне было 15 лет), как здорово было бы стать жертвой серьёзной автомобильной аварии, чтобы меня пришлось собирать по кирпичикам и в процессе сборки половина строительного материала потерялась бы.

Я без страха, трезво и с радостью смотрю на себя в зеркала примерочных. Но почему я стала толстой? Почему я ела до тех пор, пока мне не становилось плохо, и относилась к собственному телу как к чему-то отдельному от меня, интересуясь им не более чем состоянием рынка жилья в Буэнос-Айресе? Ведь очевидно, что нецелесообразно разбухать до такой степени, чтобы однажды застрять в сиденье карусели на ярмарке и выбраться только с помощью бывшего директора школы господина Томпсона. Сегодня полнота – это очень стыдно. Это настоящая трагедия. Всё равно что переспать с нацистом и при этом быть избитой им.

Обратите внимание: женщины с удовольствием жалуются, что слишком много тратят («…и тогда мой управляющий банком взял мою кредитную карту и разрезал ее пополам!»), слишком много пьют («…а потом я сняла свои туфли и уселась прямо на асфальт…»), слишком много работают («…так устала, что уснула, упав лицом на клавиатуру!»), но никогда не признаются, что слишком много едят. При этом обжорство как способ снятия стресса — настоящий секрет Полишинеля: невозможно долго скрывать привычку поедать по шесть батончиков «Кит-Кат» в день.

Люди переедают по той же самой причине, по которой они пьют, курят, трахают всё вокруг или принимают наркотики. Я не имею в виду переедание, которое просто является весёлым излишеством – разновидностью раблезианства. Это своего рода чувственное наслаждение от вина, хлеба, мяса. Я не говорю о людях, которые встают из-за стола с чувством глубокого удовлетворения и словами: «Это было великолепно!» Сидящие перед камином, пьющие портвейн и поедающие трюфели безо всяких неврозов. Они находятся в содружестве с едой, и им нет дела до лишнего веса. Как правило, они «несут» свою полноту весело и с достоинством – как меховое манто или жемчужное ожерелье, ничего не скрывая и не перед кем не извиняясь. Эти люди не «толстые» – они просто… роскошно большие. У них нет проблем с едой – если только не заканчивается трюфельное масло или особенный соус для моллюсков.

Я говорю о тех, для кого еда не удовольствие, а мука. Для кого мысли о пище и последствиях её приема – ежедневный кошмар. О тех, кто думает об обеде во время завтрака и наборе веса при поедании чипсов, кто входит на кухню в состоянии, близком к панике, и, задыхаясь, поедает хлеб с маслом, кусок за куском, — не распробовав, даже не прожевав как следует — пока паника не потонет в жевании и глотании. В этом состоянии, подобном трансу, вы можете найти приятное, временное облегчение на 10–20 минут, пока наконец физический дискомфорт и огромное раскаяние не заставят вас остановиться. Переедание – дешёвый, смягчённый вариант самоудовлетворения и самоуничтожения. Вы получаете всё то же временное удовлетворение, что от пьянства или наркотиков, но с важной составляющей – никто не пострадает от вашего порока, кроме вас самих.

В двух словах: выбирая еду как наркотик, вы в состоянии приготовить обед на завтра, закончить всё, что нужно сегодня, присмотреть за малышом, заглянуть к матери и всю ночь ухаживать за заболевшим мужем – всё то, что не получится, если вы регулярно отовариваетесь гигантскими упаковками пива или доходите до ручки от бутылки скотча.

Переедание – это привычка людей, которые должны о ком-то заботиться, и именно поэтому оно считается самым низким из всех зависимостей. Это один из способов гробить себя, всё ещё оставаясь полностью функциональным. Толстые люди не предаются «роскоши» самоуничтожения. Вместо этого они медленно разрушают себя, никому не доставляя неудобств. И вот почему обжорство – удел женщин. Все эти втихаря переедающие матери. Шоколадные батончики в офисных ящиках. Ночи, освещённые только светом холодильника.

Я надеюсь, что рано или поздно придёт время, когда женщины перестанут скрывать своё обжорство и начнут относиться к нему как ко всякой другой зависимости. Так, чтобы, придя на работу, вы могли сказать: «Народ, вы не поверите, что за ужин был вчера. Картошка поднялась до бровей к десяти вечера. Я чуть не лопнула!»
Или прийти к подруге и, бросив сумочку на стол, прокричать: «У меня был чертовски трудный день с детьми. Мне нужно шесть порций крекеров с сыром прямо сейчас!» Тогда люди могли бы реагировать на ваши слабости открыто. Они могли бы ответить вам: «Эй, подруга, может, стоит остановиться с углеводами? Если тебе не по барабану. Я тоже умяла вчера целую лазанью. Давай поговорим об этом». Потому что сейчас в нашем обществе людей, одержимых проблемой веса, единственные, кто не говорит о нём, – это люди, которые на самом деле от него страдают.

Воспитание детей

Роды научили меня очень многому. Чего я только не боялась до первых родов! Темноты. Демонов. Вторжения НЛО. Внезапного наступления нового ледникового периода. Часто описываемого «феномена ведьмы» – когда человек просыпается парализованным с ведьмой, сидящей на его груди. Страшных фильмов. Боли. Больниц. Общей анестезии. Сумасшествия. Смерти. Подниматься и спускаться по очень высокой лестнице. Пауков. Публичных выступлений. Разговаривать с иностранцами. Водить машину — в частности, боялась переключать передачи. Паутины. Облысения. Фейерверков. Просить помощи. Что меня вдруг отправят по работе брать интервью у Лу Рида, печально известного своей сварливостью.

Вот чего я боялась после рождения ребёнка: проснуться и понять, что ребенок каким-то образом снова оказался внутри меня и его необходимо вытащить. И это всё. Хотя я никому не рекомендую трёхдневные роды с тазовым предлежанием, приводящие к экстренному кесареву сечению, этот опыт не будет для вас бесполезным. Вы выйдете из этого кошмара подобием героини Тины Тёрнер из фильма «Безумный Макс: Под куполом грома», только кормящей грудью.

Первые годы материнства порождали у меня сравнения исключительно с кулачным боем, борьбой и чудесами отваги. Бездетным жизнь матери видится эдакой приятной идиллией, сводящейся к тёплому молоку, пусканию пузырей и объятиям. Однако посвящённые знают, что в доме в это время царит скорее атмосфера войны, похожей на войну во Вьетнаме. Многие считают актёрское перевоплощение Марлона Брандо в «Апокалипсисе сегодня» одним из лучших достижений Голливуда. Лично я подозреваю, что ему пришлось в течение недели ухаживать за трёхмесячными близнецами с желудочной коликой, и этот опыт он вложил в свою игру.

Параллелей с войной предостаточно. Вы изо дня в день носите одну и ту же одежду, снова и снова повторяете с надеждой: «Это всё закончится к Рождеству». Длительные периоды унылого однообразия перемежаются моментами ужаса; кажется, никто не знает, что происходит на самом деле; вы говорите о своём реальном опыте только с другими ветеранами; вы вдруг приходите в себя во Франции посреди поля в четыре утра, с рыданиями призывая на помощь мать, – это, впрочем, потому что вы вспомнили, что уложили в багаж своего шестилетки только одну сандалету, а не по той причине, что в 20 метрах валяется ваша оторванная нога и Уилфред Оуэн уже начал писать стихотворение о вас.

Всё это так, и очень легко оказаться в плену жалости к себе – крепостных стен, пропахших джином и выстроенных из кубиков лего. Но я предпочитаю смотреть на все заботы материнства с более жизнеутверждающей точки зрения. Во-первых, и это самый очевидный плюс, вы получаете от своих детей огромное эмоциональное, интеллектуальное и физическое удовольствие. Чистая правда, что в жизни нет большего удовольствия, чем лежать в постели со своими детьми и, притискивая их ногой, сурово говорить: «Вы мои какашки». Бутылки марочного шампанского за 15 000 фунтов, полёт на воздушном шаре над стадами африканских антилоп, туфли из акульей кожи, Париж – всё это в конечном счёте утешительные призы для тех, у кого нет маленького, замечательно грязного ребёнка, с которым можно возиться, пихать его и тискать, кайфуя от смешной любви.

Вот ваш семилетка скатывается по лестнице, крепко вас целует и снова убегает – на всё про всё меньше 30 секунд. Для него это такая же насущная необходимость, как потребность есть или петь. А у вас такое чувство, будто на вас напал Купидон.
Вы же, взглянув на себя со стороны, будете потрясены, что производите столько любви. Она бесконечна. Ваше поклонение может поутихнуть, но никогда не покинет вас: оно питает ваши мысли, тело, сердце. Оно даёт вам силы выскочить под проливной дождь после обеда за дождевиками, забытыми на дворе в пылу игры; работать сверхурочно, чтобы покупать ботиночки и игрушки; не спать всю ночь, облегчая кашель, лихорадку и боль, – нечто подобное вы испытывали когда-то под влиянием страсти, но эта любовь гораздо, гораздо сильнее.

А главное, всё так просто! Единственное, что действительно вас интересует: всё ли в порядке у детей? Хорошо ли им? В безопасности ли они? И пока ответ «да», ничто больше не имеет значения. Вы читаете в «Гроздьях гнева» и холодеете от прикосновения к истине: «Чем можно испугать человека, который не только сам страдает от голода, но и видит вздутые животы своих детей? Такого не запугаешь – он знает то, страшнее чего нет на свете!»

В коридоре нашего дома висит чёрно-белая фотография: я с Нэнси и Лиззи в ванне, Нэнси восемь месяцев, а Лиззи два с половиной года. Я нежно покусываю Лиззи. Нэнси слюнявит мое лицо. Глаза всех устремлены на фотографа – Пита, и он, судя по дрожанию фотоаппарата, смеется. На этом снимке все мы, связанные наполовину общей ДНК, и на нас смотрит тот, кто больше всего нас любит. Если бы мне пришлось объяснять, что такое счастье, я бы просто показала эту фотографию. «Счастье – это возиться с детьми в ванне, когда их папа кричит: “Кусай маму за нос! Так она лучше почувствует!”», – сказала бы я. Итак, сверкающий мир материнства давно и подробно описан. И всё же… Радости бескорыстной любви почти невозможно описать словами, и женщине не следует их недооценивать, взвешивая плюсы и минусы материнства и всесторонне подходя к вопросам: «Что это значит для меня? Что в этом хорошего? Что мне это даст?» Вы словно бы топчетесь у входа в магазин спермы с яичниками в руках, размышляя, входить или нет.

Сегодня, через десять лет такой жизни, я могу вам сказать, что сама от неё получила. Материнство – замечательная штука! Первое. Оно дарит вам понимание того, какая это прорва времени – один час. До того, как у меня появились дети, я могла провести час, абсолютно ничего не делая. Ничегошеньки. Целый час могла выбросить коту под хвост! Да что там, я тратила целые дни абсолютно безрезультатно. Спроси меня, как прошла неделя, я бы приняла важный вид: «Даже не спрашивай! Я как выжатый лимон! Буквально не присела! Столько всяких дел! Просто не щадила себя!» А в действительности всего-то, может быть, написала одну статью да вяло начала разбирать кухонные ящики, но тут по телеку начался «Большой брат», и я так и побросала сбивалки на полу, а Пит потом на них наступил.

Через три дня после появления Лиззи я вдруг поняла, какое богатство растратила. Час! О боже, сколько всего можно переделать за час! А теперь вот сижу в кресле-качалке со спящим новорождённым младенцем на руках – облизываясь на пульт, до которого не могу дотянуться, – и способна только на одно: наблюдать, как огромные часы на стене медленно отсчитывают каждую секунду, тысячи секунд, когда я не могу делать абсолютно ничего.

«О Господи, я могла бы сейчас учить французский, если бы у меня не было этого ребёнка, – печально думала я. – Через час я уже знала бы, как заказать кофе, такси и блинчики. Через какой-то час! Если бы моя мать не была такой чертовски эгоистичной и всего-навсего отказалась от собственных дел, чтобы прийти посидеть с ребёнком, я могла бы научиться вязать морские узлы! Покорить вершину! Изучить экспозицию старинных карт в Британском музее! Купить наконец занавески в спальню, вместо того чтобы думать, как это будет «здорово сделать», когда появится ребёнок. Почему раньше я проводила столько времени впустую? Почему?!! Теперь я не смогу ничего этого делать долгие годы. Мне будет уже пятьдесят, когда я заговорю по-французски. Я дура».

Этому внезапному оглушительному осознанию быстротечности времени часто сопутствует: Второе: внезапный головокружительный рост амбиций. Работа? Это для конченых шизиков, думала я, когда у меня не было детей. Я не продам душу дьяволу! Нет – я более чем довольна, работая по минимуму и тратя все свободное время на такие увлекательные хобби, как курение марихуаны, болтовня в чатах, длинные завтраки с друзьями и просмотр программы «Будем здоровы». Проваливай, дьявол, и забирай все свои эфемерные атрибуты успеха!

Через три недели после появления Лиззи мое мнение по этому поводу изменилось кардинально. Когда кто-то спросит моих детей, чем занимается их мама, они будут смущенно жаться и отвечать: «Ну, она знает, как зовут мать Клиффа Клавина, – с тоской думала я, глядя на лицо Лиззи, обречённое в будущем на гримасу стыда. Я хочу, чтобы она сказала в ответ: «Мама – генеральный директор международной компании, которая принесла мир на Ближний Восток. И ещё она знает, как зовут мать Клиффа Клавина». О, Лиззи, я тебя подвела! Но знаешь что, козявочка, если ты прямо сейчас заснешь на три года, я за это время всё исправлю. Я поняла! Я должна добиться успеха в делах. Я собираюсь стать птицей высокого полета.

Так в крошечных промежутках времени, когда ваш ребёнок спит или кто-то за ним присматривает, вы обретаете почти сверхчеловеческую продуктивность.
Дайте новоиспечённой матери час, когда ребёнок спит, и она сделает в десять раз больше, чем бездетный человек. Никакая «многофункциональность» и рядом не стояла с производительностью человека, способного заказать по Интернету еду из магазина, написать отчёт, приготовить чай, проконсультировать рыдающую по телефону подругу, отремонтировать сломанный пылесос – и всё это за короткий период после трёх часов дня, когда ребёнок заснул.

Афоризм «Если вы хотите, чтобы что-то было сделано, попросите об этом занятую женщину» напрямую подтверждает эффективность пребывания в колонии строгого режима, которую вас заставляет пройти материнство. Родители близнецов способны даже участвовать в разговоре, ведущемся в соседней комнате, не прерывая беседы со старшим ребёнком. Воистину совершенная магия!

Да, если вы нанимаете на работу матерей, вам надо быть готовыми к тому, что иногда они возьмут отгул, чтобы вылечить ребёнка от лихорадки. Но я убеждена, только они знают, как правильно пнуть по копировальной машине, когда она ломается, и могут ошарашить вас стратегическим планом на полгода за то время, пока лифт спускается с 24-го этажа.

Третье: для вас больше нет ничего невозможного. Можно сказать наверняка: когда вашему ребёнку исполнится два года, вы, оглядываясь на себя бездетную, будете видеть слабого, бесхребетного, модничающего, избалованного, неэффективного, неглубокого, даром прожигающего жизнь человека.

Для каждого родителя наступает определённый момент, когда он понимает: с тех пор, как появился ребёнок, его больше ничего не беспокоит. Для меня это был день, когда обнаружилось, что мне пока не удалось приучить Лиззи к горшку, и пришлось пинком отправить её какашки в урну в углу через всю экспозицию «Соколиная охота» в зоопарке Риджентс-парка. Откуда ни возьмись у меня обнаружились удар Бекхэма, ледяное спокойствие Одри Хепбёрн в кадре и дьявольская изобретательность того, кто первым придумал захоронение радиоактивных отходов в бетоне.

Уверяю вас, по сравнению с этим сущей ерундой показался день, когда у меня было только 27 минут, чтобы добраться от моего дома в Северном Лондоне до Даунинг-стрит, 10, чтобы взять интервью у премьер-министра, когда меня вдруг оглушили звонком из таксопарка, что машины не будет. Разумеется, я успела на интервью. Знаете почему? Потому что я мама. Я технически превосхожу Барака Обаму по крайней мере в девяти категориях.

Загрузка...